В самом первом фильме «Уолл-Стрит» с довольно молодым ещё Дугласом есть эпизод, где пара главных героев — биржевой спекулянт (которого играет Дуглас) и его молодой ученик, сын рабочего с авиазавода, обсуждают афёру с акциями, в результате которой спекулянт наварил много денег, но завод отца оказался на грани банкротства. Герой Дугласа говорит: мы получим столько, что твоему отцу вообще не нужно будет работать! Ученик не находится, что ответить, но зритель домысливает за него: дело в том, что работа и завод для отца героя это нечто большее, чем источник денег. И проблема отношений отца с сыном в том, что тот способ, которым сын зарабатывает, причём много больше отца — отец считает недостойным. Это важная зарисовка в контексте обсуждаемого. Размышляя логически о причинах своего богатства, то есть именно того, почему он вдруг оказался настолько ценным членом общества, баблонавт неизбежно встаёт перед довольно ограниченным набором вариантов. 1. Ему просто повезло, и тогда от него ничего не зависит, и в частности в любой момент богатство может исчезнуть, ибо фортуна вообще капризна. 2. Он взял чужое, и тогда рано или поздно за ним придут — и надо прожигать жизнь по максимуму до этого момента, но всё равно жить в страхе. 3. Он действительно гений, сверхчеловек, обладающий сакральным знанием или навыком, и именно за это вознаграждён богатством. То есть он либо сам по себе объективно по каким-то параметрам превосходит все эти миллиарды топчущих планету нищебродов, либо у него есть какая-то особая миссия сделать мир лучше, дарованная высшими силами. Объясняющей силы у всех трёх вариантов примерно поровну, но легко заметить, что из всех перечисленных вариантов третий является самым психологически комфортным. Мои деньги — признак того, что я особенный; что я что-то главное понял в жизни — то, чего не понимают все эти лохи, подобострастно смотрящие мне в глаза. В бытность мою сотрудником АП у меня случился конфликт с Михаилом Прохоровым, как-то (не помню уже как) связанный с его тогдашними игрищами в партстроительство. Начался он с нашего примерно получасового разговора — кажется, в РАНХиГСе у Мау. Плохо помню детали, но суть состояла в том, что я поначалу пытался просто объяснить ему, как что работает во внутренней политике, что возможно, а что нет. И столкнулся с его железобетонной уверенностью, что уж он-то в том, как у нас что работает в системе, понимает много лучше, чем какие-то клерки со Старой Площади. Прощаясь, я сказал ему, что ни на какие выборы больше ни ему, ни его партии попасть, скорее всего, не светит. И это была не угроза, а именно экспертная оценка. Просто, ну, дарвиновский отбор так работает. Но вот этот взгляд человека, который знает всё обо всём лучше всех, я хорошо запомнил. Есть другие примеры. Знаю человека из его «весовой категории», который ещё сохранил остатки воспоминаний, как был советским научным работником. И там ему поставили «прошивку», что спец в своей области так или иначе представляет ценность, если его слушать. И он честно пытается слушать — но его буквально физически ломает от того, что он должен слушать людей, которым он же и платит. Вплоть до «нет, вы _меня_ послушайте» в самый неожиданный момент, с интонационным акцентом на «меня». На закуску — про Аяза. Представьте, что вам нет и тридцати, вы уже почти миллиардер, при этом значимая часть денег «пришла» от людей, которые пришли слушать вас, вдохновляться вашими мыслями, и платят за них миллионы (нередко взятые в кредит). Как можно даже предположить, что вы в чём-то допустили ошибку? Чадаев